Так называется книга военного аналитика Роберта Кершоу, в которой автор использует богатый документальный материал, а именно письма и воспоминания простых солдах вермахта. Мало кто из этих молодых ребят тогда предполагал, что война с Россией затянется на годы и им предстоит оказаться в диких условиях и встретить яростное, почти животное сопротивление.
«Небо над нами похоже
на голубой шатер, мы стоим на пороге
великх событий, в которых и мне лично
отведена роль».
«Думаю о вас, о тех, кто
разбросан по миру, хочется верить, что
кончится война и настанет день, когда
все мы сможем зажить жизнью, какой не
довелось пожить нашим родителям».
«Советы выглядели убого. И автомобили, и танки допотопные, должен признаться, все это не больше, чем отживший свой век хлам».
«Один русский генерал
в нетрезвом состоянии хвалился, если,
мол, с Польшей за 18 дней разделались, то
с нами [то есть с Германией] и восьми за
глаза хватит. Вот такое приходится
сегодня слышать! Все это, конечно, очень
интересно, но мы не так уж много и знаем
о России (что касается территории, армии,
казарм, аэродромов и так далее), о Польше,
Голландии, Бельгии, Франции, а теперь —
и об Англии мы знали куда больше. Но —
как бы то ни было — унывать не стоит —
у фюрера все под контролем».
«Неужели еще одна война,
вторая по счету за этот год? Я уже сыт
ею по горло и предпочел бы заняться
чем-нибудь поинтереснее, чем еще год
таскать эту форму».
«Об операции «Барбаросса»
и о том, что нам предстоит выступить, мы
узнали всего за несколько часов до ее
начала».
 |
| Такую Россию увидел Асмус Реммер, немецкий солдат-пехотинец . Далее будут его же фотографии, сделанные в Калужской области в 42-43 годах. |
«Что касается мёня,
стать солдатом было чем-то само собой
разумеющимся. Пойти добровольно —
только добровольно, но никак не по
принуждению! И я пошел в тридцать девятом,
но не из патриотизма, нет, и не из-за
криков «ура!» — тогда вопили все, кому
не лень. Не поэтому. Военщина у нас в
крови. Отец был строгим, но справедливым».
«Первые шесть месяцев
все казалось физически невыносимым, мы
все чувствовали, что утрачиваем свое
Я, медленно, но неуклонно превращаясь
в безликую солдатскую массу. Политике
там места не было, — разве кому-нибудь
в армии позволялось голосовать?»
«Нас заставляли бегать,
гоняли, как лошадей, заставляли ползать
по земле, мучили нас всеми способами. И
мы тогда не понимали, что все это для
того, чтобы сломить нас, подавить волю
у чтобы мы потом слепо следовали приказам,
не утруждая себя вопросами типа «А для
чего это? А зачем то?»
«Мы не понимали задач
этой кампании в России, изначально не
понимали. Но это был приказ, а приказы
надлежит исполнять не за страх, а за
совесть — вот девиз солдата. Я — орудие
в руках государства и обязан исполнять
свой долг».
«Мы никогда не считали,
что солдатом злоупотребляют. Мы ощущали
себя германскими солдатами, которые
служат своей стране, защищают ее, неважно
где. Никто не хотел ни боев, ни этой
кампании, потому что наши родители много
рассказывали нам о Первой мировой войне
и об ее последствиях. Они нам говорили
так: «Если случится еще одна война, это
будет конец». А потом в один прекрасный
день нам приказывают выступить. И
кто-нибудь возразил? Да никто!»
«И вот нам приказали продвигаться вперед. Личный состав со штурмовыми лодками и другими плавсредствами получил сухой паек и боеприпасы. Нам тогда даже выдали шоколад, коньяк и пиво. Все угощали друг друга».
«Мысли мои вернулись
к Марте. Она тоже спит, как спали сейчас
все наши жены, подруги и матери, как
миллионы обычных людей по обе стороны
этого необозримого фронта!»
«Ровно в 3 часа 15 минут
тишину разорвала первая команда, и тут
начался ад! Такого грохота мне еще не
доводилось слышать никогда. Все кругом
заполыхало, залпы бесчисленных орудий
слились в один бесконечный грохот. И
тут же замелькали вспышки разрывов на
противоположном берегу Буга. Да, несладко
пришлось тем, кто угодил в эту мясорубку,
не думая и не гадая!»
«Там за Бугом стоял
одинокий домик. Как мне помнится, это
был таможенный пост. Перед войной мы
даже подплывали к нему, а вечерами я пел
о солдате, стоящем на берегу Волги.
Вскоре и русские тоже запели, совсем
как в мирное время… После атаки я увидел,
как этот домик горел. Через четыре часа
я зашел туда. У входа я увидел солдат,
около двенадцати человек, все они были
мертвы. Трупы их так и лежали среди
обгоревших, рухнувших балок. Это были
первые убитые на войне, которых мне
довелось видеть».
«Там, где русских удалось
выбить или выкурить, вскоре появлялись
новые силы. Они вылезали из подвалов,
домов, из канализационных труб и других
временных укрытий, вели прицельный
огонь, и наши потери непрерывно росли».
«В самый первый день,
едва только мы пошли в атаку, как один
из наших застрелился из своего же оружия.
Зажав винтовку между колен, он вставил
ствол в рот и надавил на спуск. Так для
него окончилась война и все связанные
с ней ужасы».
«Вчера, как и позавчера,
мне удалось подбить в общей сложности
два вражеских танка! Так что не за горами
и первая боевая награда. На войне, на
самом деле, не так уж и страшно, ясно
одно: русские бегут, как зайцы, а мы их
подгоняем. Все мы верим в скорую и
окончательную победу!»
«Мы вынуждены были
признать, что именно такие мелкие,
разрозненные группы русских представляют
для нас самую большую опасность, и
поросшие высокой пшеницей поля —
идеальное прибежище для этих малочисленных
отрядов, отбившихся от своих частей».
«Вдруг головы всех
словно по команде повернулись направо.
Мы увидели первого за эту кампанию
убитого русского, словно воплощавшего
собой всю разрушительную силу войны.
Монголоидное лицо, изуродованное в бою,
разодранное обмундирование, голый
живот, весь в ранах от осколков. Колонна,
чуть замедлившая движение, вновь
устремилась вперед. Я у под впечатлением
только что увиденного у откинулся на
сиденье».
«…саперы штурмовой
группы забрались на крышу здания как
раз напротив нас. У них на длинных шестах
были заряды взрывчатки, они совали их
в окна верхнего этажа — подавляли
пулеметные гнезда врага. Но почти
безрезультатно — русские не сдавались.
Большинство их засело в крепких подвалах,
и огонь нашей артиллерии не причинял
им вреда. Смотришь, взрыв, еще один, с
минуту все тихо, а потом они вновь
открывают огонь».
«В плен никто не сдавался,
поэтому и пленных практически не было.
Между прочим, наши танки довольно быстро
расстреляли весь боекомплект, а такого
не случалось нигде — ни в Польше, ни во
Франции».
«Когда запускаешь
двигатель, чувствуешь эту характерную
дрожь, и ты как бы сам становишься частью
машины. Набираешь скорость, и уже ничто
тебя не в силах остановить. Даже деревья».
«На уровне дивизии мы
имели возможность убедиться, впервые
за всю эту войну, что опасность поражения
вполне реальна. Это был один из тяжелейших
моментов, которые мне пришлось пережить
за годы войны».
«Бесконечные переходы,
жара и постоянные бои изматывали
танкистов. С начала войны у них не
выдавалось ни минуты отдыха, ели и спали
урывками. Силы покидали нас. Нам требовался
отдых».
«Во время атаки мы
наткнулись на легкий русский танк Т-26,
мы тут же его щелкнули прямо из
37-миллиметровки. Когда мы стали
приближаться, из люка башни высунулся
по пояс русский и открыл по нам стрельбу
из пистолета. Вскоре выяснилось, что он
был без ног, их ему оторвало, когда танк
был подбит. И, невзирая на это, он палил
по нам из пистолета!»
«Отпечаток, который
наложили на меня танковые сражения,
останется на всю жизнь. Поверь мне,
дорогая, тебе предстоит увидеть другого
человека, того, кто научился повиноваться
призыву: «Я уцелею!» На войне ты не можешь
позволить себе роскоши расслабиться,
иначе погибнешь».
«Бывало, что мы круглыми
сутками не вылезали из танков. Нет, нет,
не подумайте, что мы действительно в
течение 24 часов вели непрерывные бои,
нет. Конечно, случались паузы, когда
можно было полчаса прикорнуть. Спали
либо в танках, там было тепло от двигателя.
А иногда и вырывали окопчики под танками
и укладывались туда, так было спокойнее,
по крайней мере, можно было не опасаться
ночных бомбардировщиков».
«Поведение русских
даже в первом бою разительно отличалось
от поведения поляков и союзников,
потерпевших поражение на Западном
фронте. Даже оказавшись в кольце
окружения, русские стойко оборонялись».
«Точно не скажу, сколько
весит выкладка, но приходилось таскать
с собой еще и толстое шерстяное одеяло,
ящик с патронами, уже от этого можно
свихнуться. Поэтому пришлось отослать
домой книги».
«Все дороги в этой
стране идут в гору, местность равнинная,
но дороги независимо от направления
почему-то представляют собой сплошные
подъемы…»
«Ноги проваливались в
песок или поднимали пыль, от которой
скоро было уже не продохнуть. Лошади
храпели и фыркали, пытаясь избавиться
от попавшей в ноздри пыли, распространяя
специфический резкий запах. Им вообще
трудно было передвигаться и по песку,
и по жидкой грязи. Солдаты шли молча,
эта пыль не давала рот раскрыть, она
оседала на губах, забивала глотку».
«Самое отвратительное
[зрелище] представляли собой трупы
лошадей, кошмарно раздутые или с
выпущенными внутренностями и
обезображенными мордами. Повсюду этот
невыносимый смрад, бьющий в нос гибельный
дух мертвечины, зловоние скотобойни, и
тут же рядом наша колонна на марше. Еще
более жуткая картина — свинья, повизгивая,
пытается отхватить шмат падали от павшей
лошади. Эту зловещую символику было
угадать нетрудно — и нас ждет участь
этих лошадей, наступит день, когда мы,
околев, будем валяться и гнить, как эти
лошади».
«Нигде нельзя было
укрыться от ливня, превратившего в кашу
наш трехсуточный рацион. Люди так и
стояли во тьме под проливным дождем,
даже не пытаясь бежать. Всю ночь мы
старательно окапывались в этой грязище
и не закончили даже к 3 часам утра».
«Они сражались до
последнего, даже раненые и те не подпускали
нас к себе. Один русский сержант,
безоружный, со страшной раной в плече,
бросился на наших с саперной лопаткой,
но его тут же пристрелили. Безумие, самое
настоящее безумие. Они дрались, как
звери, — и погибали десятками».
«Они даже ночью не
успокаивались, бросаясь на наши позиции,
невзирая ни на какие потери, лишь бы
подобраться к нам поближе. В воздухе
уже чувствовался смрад начинавших
разлагаться трупов — неудивительно на
такой жаре. А тут еще стоны раненых,
нервов просто не хватало их слышать».
«Никто не мог сказать
с определенностью во время наступления,
ждет ли тебя ожесточенный бой или
встретятся ли тебе русские на дорогах
с наступлением темноты. И это постоянное
нервное напряжение сказывалось — люди
впадали в апатию, реагировали на внезапную
опасность чуть ли не безразличием. Этим
и объясняются высокие потери среди
офицеров и унтер-офицеров, которые к
концу кампании израсходовали запас
человеческих сил».
«Мы валялись на лужайке,
нежась на солнышке и наслаждаясь каждым
мгновением… Восемь дней спустя нам
предстояло снова лезть в окопы, а недели
через две, не исключено, что и отправиться
на тот свет. Но никто не удручал себя
подобными мыслями. Мы жили тогда куда
осмысленнее и проще. Просто жили. В
отличие от мирной жизни, когда отсчитываешь
день за днем».
«Приходилось быть очень
и очень внимательным, чтобы не сбиться
с дороги… Здесь дорог в европейском
понимании нет и в помине, а просто
проселки от гусениц наших танковых и
других колонн».
«Не будет преувеличением
сказать, что «и собака бы такой жизни
не вынесла», если иметь в виду те условия,
в которых мы тут пребываем. Целыми днями
мы и в дождь, и в солнце зарываемся
поглубже в землю…»
«Затем к краю рва
подводили следующую партию несчастных,
заставляя их укладываться на очередной
слой трупов. В этот момент девочка, лет
двенадцати, пронзительно закричала,
моля о пощаде. «Не убивайте меня, я ведь
еще ребенок!» Ее схватили, швырнули в
ров и застрелили».
«Красноармейцев брать
в плен лишь в исключительных случаях,
другими словами, если нет другого выхода.
А в остальных случаях их необходимо
расстреливать, то же самое распространяется
и на военнослужащих женщин».
«Я от души сочувствовал
близким этих ребят. Я ведь мог оказаться
на их месте. Я попытался вообразить, как
бы моя семья отреагировала на мою
похоронку. И впервые в жизни понял, что
такое настоящая любовь и чувство
близости».
«Со временем привыкаешь
и к этому. И уже не удивляешься, что число
трупов в такой же форме, что и на тебе,
с каждым днем растет. А потом уже не
различаешь, кто это, свой, немец, или же
русский. Вскоре ты сам себе кажешься
существом неживым и никогда не жившим
по-настоящему, а так, чем-то вроде комка
земли».
«И вот в один прекрасный
день ты сам сталкиваешься с этим.
Разговариваешь со своим товарищем, а
он вдруг вздрагивает, оседает на дно
окопа и пару мгновений спустя уже мертв.
Вот это и есть ужас. Ты видишь, как другие
равнодушно переступают через него,
словно это камень на дороге, и ты в конце
концов осознаешь, что его гибель —
просто гибель в ряду многих на этой
войне».
«Еще вчера мы ночевали
в удобных казармах, а теперь валяемся
в какой-то собачьей конуре. В жизни не
видел такой грязищи, все здесь тонет в
бескрайней дали»
«Эти огромные расстояния
пугают и деморализуют солдат. Равнины,
равнины, конца им нет и не будет. Именно
это и сводит сума».
«Здесь нет никаких
внятных ориентиров, одна только
бесконечность. А противников все больше.
И встречается он все чаще, несмотря на
приносимые нами жертвы».
«Удивительное зрелище
— русские женщины, ничуть нас не
стесняясь, раздевались догола. Некоторые
были очень даже ничего, в особенности
их груди… Любой бы из нас не отказался.
Но стоит присмотреться, как ты видишь,
что все они немытые, просто на рвоту
тянет. Тут у них сплошное распутство!
Отвратительно!»
«Я всегда боялся русских,
поскольку они всегда казались мне
диковатыми».
«Там, где мы в силу своей
цивилизованности оказывались бессильными,
они реагировали точно дикое зверье».
«Если бы на нас напали,
скажем, «русские орды», как на них напали
наши «фашистские орды», надо сказать,
что мы временами и вели себя подобным
образом, так я сражался бы с ними до
последнего».
«Русские не отступили,
они просто укрылись в подземных бункерах,
только мы не сразу сообразили. Их мины
ложились точно в цель, когда мы стали
лагерем. Потери были ужасные. У них явно
был и корректировщик огня, сидевший
где-нибудь в стороне, — уж больно метко
они били».
«В ходе этой мобильной
войны не оставалось времени закусить
на привале. Каждый ел, когда имел
возможность. Каждый боец имел при себе
положенный ему рацион — хлеб с повидлом
и чай в термосе. И урывками, иногда даже
в бою, он извлекал из вещмешка намазанный
повидлом хлеб и отправлял его в рот
прямо за рулем грузовика или у затвора
пушки».
«Один из немцев осмотрелся
вокруг в поисках хотя бы полевых цветов,
но ничего не было, разве что ярко-красные
маки, рдевшие среди тучных колосьев
пшеницы. Солдат, помедлив, все же сорвал
несколько маков, потом прибавил к ним
пучок колосьев и этим импровизированным
букетом прикрыл лицо погибшему русскому.
Его товарищи безмолвно наблюдали за
происходящим, задумчиво пожевывая
зачерствевшие корочки хлеба».
«Поверить среди этого
запаха тлена в то, что жизнь имеет начало
и конец, и в этом и заключается суть
нашего существования, я отказываюсь.
Мне кажется просто идиотизмом, что в
мире до сих пор не наведут в этом смысле
порядка».
«Все поступали здесь
по раз и навсегда определенному шаблону.
Пригнись! Прикроешь меня, а я атакую!
Приказы и приказы, ничего, кроме них. И
естественное желание уцелеть растворялось
в этом море приказов, процесс обретал
автоматизм».
«Мы с места сдвинуться
не можем. Горючего нет, и неизвестно,
когда его подвезут. Нам еще ехать и
ехать, а дороги становятся все хуже.
Снег растаял, грязи стало еще больше.
Провиант тоже запаздывает, целыми днями
сидим в этой трясине».
«Мы топтались на страшном
морозе, пытаясь отогреть окоченевшие,
обвязанные тряпьем руки, проклиная эту
окаянную погоду. Подошвы сапог примерзали
к земле. Мы промокли и промерзли насквозь
и стояли, стояли, стояли… шаг вперед —
и снова стой. И так постоянно…»
«Русские абсолютно
непредсказуемый народ, человеку западному
крайне трудно понять их образ мышления.
Они весьма напоминают стадных животных,
стоит только где-нибудь в таком стаде
возникнуть очагу паники, как она мгновенно
перекидывается на его оставшуюся часть,
что приводит к хаосу. Но что именно
способно посеять эту панику, неизвестно».
«Никто не может понять,
почему мы так и не получили зимнего
обмундирования… Мне кажется [французы],
в 1812 году были куда лучше одеты для этой
зимы. Судя по всему, те, кто там наверху,
просто не в курсе, иначе этот вопрос был
бы решен».
«Я был просто взбешен.
У нас не было ни рукавиц, ни зимних сапог
— ничего, что могло бы хоть как-то спасти
от этого холода и позволило бы нам
сражаться с врагом».
«В одну из ночей мы
убедились, что наши пулеметы промерзли
насквозь. И если бы тогда русские надумали
нас атаковать, они взяли бы нас
тепленькими».
«Буханки хлеба приходилось
рубить топором. Пакеты первой помощи
окаменели, бензин замерзал, оптика
выходила из строя, и руки прилипали к
металлу. На морозе раненые погибали уже
несколько минут спустя. Нескольким
счастливчикам удалось обзавестись
русским обмундированием, снятым с
отогретых ими трупов».
«Боже мой у что же эти
русские задумали сделать с нами? Хорошо
бы, если бы там наверху хотя бы прислушались
к нам, иначе всем нам здесь придется
подохнуть».
«Но если от наступления
никакого проку, то тут следует
призадуматься. Я понять не могу, отчего
все так происходит, но твердо уверен,
что это стыд и позор. Досадно! В конечном
итоге нам всем пришлось 3 декабря
вернуться туда, откуда начинали. Кое-где
от наших рот остались рожки да ножки».
«Поверить среди этого
запаха тлена в то, что жизнь имеет начало
и конец, и в этом и заключается суть
нашего существования, я отказываюсь.
Мне кажется просто идиотизмом, что в
мире до сих пор не наведут в этом смысле
порядка».
Комментариев нет:
Отправить комментарий